Ахматова мне приснилось



Сон (Я знала, я снюсь тебе — Ахматова)

← «Выбрала сама я долю…» Сон : Я знала, я снюсь тебе…
автор Анна Андреевна Ахматова
Белый дом («Морозное солнце. С парада…») →
Из сборника « Белая стая ».

Я знала, я снюсь тебе,
Оттого не могла заснуть.
Мутный фонарь голубел
И мне указывал путь.

Ты видел царицын сад,
Затейливый белый дворец
И черный узор оград
У каменных гулких крылец.

Ты шел, не зная пути,
И думал: «Скорей, скорей,
О, только б ее найти,
Не проснуться до встречи с ней».

А сторож у красных ворот
Окликнул тебя: «Куда!»
Хрустел и ломался лед,
Под ногами чернела вода.

«Это озеро, — думал ты, —
На озере есть островок…»
И вдруг из темноты
Поглядел голубой огонек.

В жестком свете скудного дня
Проснувшись, ты застонал
И в первый раз меня
По имени громко назвал.

Сон («Я знала, я снюсь тебе…») — Ты видел царицын сад… — Екатерининский парк в Царском Селе. По-видимому, является первым стихотворением, посвященным Борису Васильевичу фон Анрепу (1883—1969), поэту и художнику, другу Н. В. Недоброво. Жизнь Анрепа была тесно связана с Англией и Францией. В первый раз он выехал в Лондон в 1899 г., несколько лет обучался в частных школах. Затем вернулся в Россию, где окончил Императорское училище правоведения и, по настоянию семьи (его отец был профессором судебной медицины), — юридический факультет Петербургского университета (1905). Начал профессорскую карьеру, но страсть к искусству — живописи и, в частности, мозаике — пересилила. Его поддержал в новом выборе художник Д. С. Стеллецкий. В 1908 г. Анреп уехал во Францию, где два года учился в Académie Julien, затем в 1910—1911 гг. переехал в Англию, где продолжал обучение в Колледже искусство в Эдинбурге под руководством Ф. М. Флетчера. Закончив образование, поселился в Лондоне. В 1913 г. в галере Chenil была устроена первая персональная выставка 54 работ Анрепа: рисунков, акварелей, мозаик. У Анрепа появились первые заказчики — мозаик для украшения домов английских аристократов. Так, в 1919 г. ему заказал мозаику для своего дома мэтр английской живописи Огастос Джон, в 1914 г. он начал работу над созданием фресок в Вестминстерском соборе в Лондоне, его мозаиками были украшены пол и стены в доме сэра Вильяма и леди Джовитт, — эти мозаики после войны были привезены в художественную галерею Бирмингема. Анрепом украшен камин в спальне Литтона Стрейчи. В 1921 г. он закончил композицию «Видение св. Иоанна» в мемориальной часовне церкви Военного колледжа в Сэнндхерсте. В 1923 г. Анреп работал над мозаичным полом в зале Блейка галереи Тейт, который считается одной из лучших работ Анрепа, — это композиции на темы философской лирики Блейка «Пословицы ада». Его студия помещалась в Хэмпстеде. В 1925 г. переехал в Париж, но продолжал выполнять английские заказы (Казнина О. А. Русские в Англии. Русская эмиграция в контексте русско-английских связей в первой половине XX века. М., 1997).

Начавшаяся Первая мировая война заставила Анрепа в августе 1914 г. вернуться в Россию: как офицер запаса он был призван в армию. По его воспоминаниям, знакомство в Ахматовой произошло в 1914 г., но это, очевидно, ошибка памяти. Ахматова несколько раз вспоминала и рассказывала П.Лукницкому, что их познакомил Н. В. Недоброво в Царском Селе, весной 1915 г., накануне отъезда Анрепа в действующую армию Знакомство произошло в Вербную субботу во время Великого Поста 1915 г. Тогда же новому знакомому были посвящены первые стихотворения — «Сон», «Я улыбаться перестала…», «Из памяти твоей я выну этот день…» В 1915—1916 гг., когда Анреп приезжал с фронта в командировки и в отпуск, они встречались, и знакомство переросло в сильное чувство с ее стороны и, по-видимому, осталось на уровне горячего интереса с его. По свидетельству Ахматовой, ею посвящены Анрепу 17 стихотворений в «Белой стае» и 14 в сб. «Подорожник» (для сравнения — в «Подорожнике» всего 30 стихотворений, то есть почти половину занимают стихотворения, посвященные Анрепу). Анреп также посвятил Ахматовой несколько стихотворений.

В дневнике П.Лукницкого от 30 марта 1925 г. записан рассказ Ахматовой о первом знакомстве с Анрепом.

До личного знакомства Анреп знал об Ахматовой из рассказов и писем о ней Н. В. Недоброво. В марте 1914 г. Недоброво посылает Анрепу ахматовский сборник «Четки», затем пишет ему восторженное письмо, радуясь, что стихи понравились другу: «Твое последнее письмо меня очень обрадовало — то, что ты так признал Ахматову и принял ее в наше лоно, мне очень дорого по личным прежде всего соображениям, а также и потому, что, значит, мы можем считать, что каждому делегирована власть раздавать венцы от имени обоих. Попросту красивой ее назвать нельзя, но внешность ее настолько интересна, что с нее стоит сделать и леонардовский рисунок, и генсборовский портрет маслом, и икону темперой, а пуще всего поместить ее в самом значащем месте мозаики, изображающей мир поэзии». Последние слова Недоброво оказались пророческими, и Анреп сделал такую мозаику в 1952 г. в Англии — «Сострадание» на полу вестибюля Национальной галереи в Лондоне. О взаимоотношениях Ахматовой и Б. В. Анрепа см.: АА Сочинения в 3 т. и Лукницкий, 1.

Источник статьи: http://ru.wikisource.org/wiki/%D0%A1%D0%BE%D0%BD_(%D0%AF_%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BB%D0%B0,_%D1%8F_%D1%81%D0%BD%D1%8E%D1%81%D1%8C_%D1%82%D0%B5%D0%B1%D0%B5_%E2%80%94_%D0%90%D1%85%D0%BC%D0%B0%D1%82%D0%BE%D0%B2%D0%B0)

Подражание армянскому

Я приснюсь тебе черной овцою
На нетвердых, сухих ногах,
Подойду, заблею, завою:
«Сладко ль ужинал, падишах?

Ты вселенную держишь, как бусу,
Светлой волей Аллаха храним…
Так пришелся ль сынок мой по вкусу
И тебе, и деткам твоим?»

Статьи раздела литература

  • Подписался на пуш-уведомления, но предложение появляется каждый день
  • Хочу первым узнавать о новых материалах и проектах портала «Культура.РФ»
  • Мы — учреждение культуры и хотим провести трансляцию на портале «Культура.РФ». Куда нам обратиться?
  • Нашего музея (учреждения) нет на портале. Как его добавить?
  • Как предложить событие в «Афишу» портала?
  • Нашел ошибку в публикации на портале. Как рассказать редакции?

Мы используем на портале файлы cookie, чтобы помнить о ваших посещениях. Если файлы cookie удалены, предложение о подписке всплывает повторно. Откройте настройки браузера и убедитесь, что в пункте «Удаление файлов cookie» нет отметки «Удалять при каждом выходе из браузера».

Подпишитесь на нашу рассылку и каждую неделю получайте обзор самых интересных материалов, специальные проекты портала, культурную афишу на выходные, ответы на вопросы о культуре и искусстве и многое другое. Пуш-уведомления оперативно оповестят о новых публикациях на портале, чтобы вы могли прочитать их первыми.

Если вы планируете провести прямую трансляцию экскурсии, лекции или мастер-класса, заполните заявку по нашим рекомендациям. Мы включим ваше мероприятие в афишу раздела «Культурный стриминг», оповестим подписчиков и аудиторию в социальных сетях. Для того чтобы организовать качественную трансляцию, ознакомьтесь с нашими методическими рекомендациями. Подробнее о проекте «Культурный стриминг» можно прочитать в специальном разделе.

Электронная почта проекта: stream@team.culture.ru

Вы можете добавить учреждение на портал с помощью системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши места и мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После проверки модератором информация об учреждении появится на портале «Культура.РФ».

В разделе «Афиша» новые события автоматически выгружаются из системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После подтверждения модераторами анонс события появится в разделе «Афиша» на портале «Культура.РФ».

Если вы нашли ошибку в публикации, выделите ее и воспользуйтесь комбинацией клавиш Ctrl+Enter. Также сообщить о неточности можно с помощью формы обратной связи в нижней части каждой страницы. Мы разберемся в ситуации, все исправим и ответим вам письмом.

Источник статьи: http://www.culture.ru/poems/9412/podrazhanie-armyanskomu

Во сне

Чёрную и прочную разлуку
Я несу с тобой наравне.
Что ж ты плачешь?
Дай мне лучше руку,
Обещай опять прийти во сне.
Мне с тобою как горе с горою…
Мне с тобой на свете встречи нет.
Только б ты полночною порою
Через звёзды мне прислал привет.

Статьи раздела литература

  • Подписался на пуш-уведомления, но предложение появляется каждый день
  • Хочу первым узнавать о новых материалах и проектах портала «Культура.РФ»
  • Мы — учреждение культуры и хотим провести трансляцию на портале «Культура.РФ». Куда нам обратиться?
  • Нашего музея (учреждения) нет на портале. Как его добавить?
  • Как предложить событие в «Афишу» портала?
  • Нашел ошибку в публикации на портале. Как рассказать редакции?

Мы используем на портале файлы cookie, чтобы помнить о ваших посещениях. Если файлы cookie удалены, предложение о подписке всплывает повторно. Откройте настройки браузера и убедитесь, что в пункте «Удаление файлов cookie» нет отметки «Удалять при каждом выходе из браузера».

Подпишитесь на нашу рассылку и каждую неделю получайте обзор самых интересных материалов, специальные проекты портала, культурную афишу на выходные, ответы на вопросы о культуре и искусстве и многое другое. Пуш-уведомления оперативно оповестят о новых публикациях на портале, чтобы вы могли прочитать их первыми.

Если вы планируете провести прямую трансляцию экскурсии, лекции или мастер-класса, заполните заявку по нашим рекомендациям. Мы включим ваше мероприятие в афишу раздела «Культурный стриминг», оповестим подписчиков и аудиторию в социальных сетях. Для того чтобы организовать качественную трансляцию, ознакомьтесь с нашими методическими рекомендациями. Подробнее о проекте «Культурный стриминг» можно прочитать в специальном разделе.

Электронная почта проекта: stream@team.culture.ru

Вы можете добавить учреждение на портал с помощью системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши места и мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После проверки модератором информация об учреждении появится на портале «Культура.РФ».

В разделе «Афиша» новые события автоматически выгружаются из системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После подтверждения модераторами анонс события появится в разделе «Афиша» на портале «Культура.РФ».

Если вы нашли ошибку в публикации, выделите ее и воспользуйтесь комбинацией клавиш Ctrl+Enter. Также сообщить о неточности можно с помощью формы обратной связи в нижней части каждой страницы. Мы разберемся в ситуации, все исправим и ответим вам письмом.

Источник статьи: http://www.culture.ru/poems/8936/vo-sne

Анна Ахматова:
Сон во сне, или Расколотое зеркало

Костюмерные десятых годов
Женщина. Бери паранджу и иди в сквер продавать фиалки – я за тебя сыграю.
Х. Там играть нечего.
Женщина сбрасывает паранджу – оказывается двойником Х.
Х. Кто ты?
Женщина. Я – ты ночная. (Фросе) А ну дай роль. (Та протягивает мятые листы.)
Х. Там стихи.
Женщина. Стихи-то все равно я пишу.

Анна Ахматова. Фрагменты из драмы “Сон во сне”

Под знаком форс-мажора отношения тайного и явного приобрели свойства гиперболические. Не из царских ли покоев, не от Гришки ли Распутина пошла эта игра? Маскарад одежд, парад псевдонимов, смена масок… Для одних это было формой бегства, для других – пробой роли, для всех почти – данью молодости.
Ретроспективная “Поэма без героя” вся построена на карнавальности:

Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,
Дапертутто, Иоканааном,
Самый скромный – северным Гланом
Иль убийцею Дорианом,
И все шепчут своим дианам
Твердо выученный урок.

Поэма – в значительной мере ключ и к творчеству, и к жизни Анны Ахматовой. Овладеть этим ключом трудно. Он, совершенно согласно русской сказочной традиции, держится в секрете. На пути – множество опасных препятствий и головоломок. Стремления сокрыть тайну и обнажить суть в поэте равносильны. А всякая театрализация жизни подразумевает двучтение.
Но попробуем все же начать сначала. К тому же любой самый обыкновенный документ, если пронумерован он в канцелярии Создателя, звучит в некотором роде не менее волшебно, чем глава поэмы.
Листаем, например, церковные книги и находим в одной из них “Свидетельство номер 4379”: “По Указу Его Императорского Величества, из Херсонской Духовной Консистории, вследствии прошения жены отставного капитана 2-го ранга Инны Эразмовны Горенко выдано сие свидетельство о том, что в шнуровой метрической книге Кафедрального Преображенского собора портового города Одессы, за 1889 год записан следующий акт: Июня одиннадцатого родилась, а Декабря семнадцатого крещена Анна.
Таинство крещения совершал протоирей Арнольдов с псаломщиком Александром Тоболиным. Причитающийся гербовой сбор уплачен г. Одесса. 1890 года Мая 7 дня. Написанному между строк слову “собора” верить”.
“По Указу Его Императорского Величества”, “в шнуровой книге”, “написанному между строк слову “собора” верить” и даже “гербовой сбор уплачен” – ей-богу, все это звучит, как стихи, если знать, что речь идет о рождении поэта Анны Ахматовой.
Сказано: “Времена не выбирают”. Но время выбирает нас или, точнее, определяет нашу жизнь в очень большой степени. Есть поэты с уникально обостренным чувством времени. Ахматова как раз такой поэт. Недаром последний прижизненный сборник она назвала “Бег времени”. И не случайно, рассказывая о своем рождении, она так внимательно подбирает ряд своих сверстников.
“Я родилась в один год с Чарли Чаплиным, “Крейцеровой сонатой” Толстого, Эйфелевой башней и, кажется, Элиотом. В это лето Париж праздновал столетие падения Бастилии – 1889. В ночь моего рождения справлялась и справляется древняя Иванова ночь – 23 июня. Назвали меня Анной в честь бабушки Анны Егоровны Мотовиловой. …Родилась я на даче Саракини … около Одессы.
…Когда мне было 15 лет, и мы жили на даче в Лустдорфе, проезжая как-то мимо этого места, я сказала: “Здесь когда-нибудь будет мемориальная доска”. Я не была тщеславна. Это была просто глупая шутка. Мама огорчилась. “Боже, как я плохо тебя воспитала”, – сказала она”.
Дело, думается, добавим от себя, не в дурном воспитании.
В других вариантах среди сверстников Ахматова называет также Адольфа Гитлера. С Элиотом она ошиблась (он родился на год раньше), а с Гитлером все точно. Распорядительная судьба позаботилась о том, чтобы в один год с поэтом родился злодей. Другому тирану, от которого Ахматова также примет много бед и страданий, Иосифу Джугашвили, в ту пору исполнилось десять лет, и он, возможно, тогда сочинял уже первые стихи. А когда Ане Горенко исполнилось девять лет (вернее, за один день до ее дня рождения – 10 июня 1899 года), Джугашвили исключили из духовной семинарии, и неудавшийся стихотворец вышел на путь политического бандитизма, готовя катастрофу для девятилетнего, еще ничего не подозревающего о том поэта.
Все сверстники, названные Ахматовой, названы не случайно. Вместе с Чарли Чаплином родился маленький нелепый человечек в котелке, которому, как и ей, как и миллионам других, суждено было попадать в трагикомические тупики грядущих лабиринтов, где одни трамваи разве что знают верный путь. “Крейцерова соната” Толстого была как бы сценарием внебрачной лирики начала века. И совершенство технического прогресса – Эйфелева башня стала подброшенной визитной карточкой технократического будущего, которое принесет с собой не только телефон и первый спутник, но и первую бомбардировку и открытие смертоносного радия. Ну а сколько отечественных Бастилий упадет на головы сограждан – не сосчитать.
Судьба расставляла знаки. Состарившаяся Ахматова бережно собирала их, как старые фотокарточки в семейный альбом. Нечеткие от времени изображения дополнены фантазией.
Так, семейное предание о происхождении от Чингисхана подано как несомненный факт. А дата рождения является и вовсе плодом мистификации. Если родилась Ахматова, как она утверждает, в ночь с 23 на 24-е, то днем ее рождения следует считать не 23-е, а именно 24 июня по новому стилю. Между тем ночь Ивана Купалы приходится на эти числа по старому стилю, Ахматова же по старому стилю родилась июня 11-го, то есть за 12 дней до Купалы. В основе мифа Купалы – кровосмесительный брак брата с сестрой. По одной из версий, брат хочет убить сестру-соблазнительницу и посадить на ее могиле иван-да-марью – двухцветный цветок. Ну что ж, знак беззаконной любви действительно удачно вписывался в начало биографии трагического поэта.
Сочинением собственной биографии занимаются не только поэты и женщины, как может кому-то показаться. Еще легкомысленней видеть в этом простое вранье. Сочиняя биографию, человек строит свой образ, дает нам понять, каким он видит себя сам. Грета Гарбо прожила свою актерскую жизнь под загадочным и до сих пор не расшифрованным псевдонимом, а сниматься прекратила еще в молодости, чтобы навсегда для своих поклонников остаться молодой. Хоронили ее тайно от журналистов и публики. Если это и игра, то игра, в полной мере равная жизни и смерти.
А Чарлз Спенсер Чаплин поступил прямо противоположным образом: он не только не взял псевдонима, но отдал свое имя маленькому оборванцу с утиной походкой, желающему прослыть джентльменом и одетому в костюм, который пришел прямо из мюзик-холла. Не менее, прямо скажем, рискованный шаг.
Поэт, разумеется, обречен на имя. Хотя надо отметить, что Анна Андреевна взяла имя своей прабабки, татарской княжны Ахматовой, не сообразив, как признается сама, что собирается стать русским поэтом. Думается, однако, что фамилия Ахматова в силу экзотичности хотя бы звучала выразительнее и сильнее, нежели Горенко.
Она, разумеется, не скрывала и своего возраста, но царственную осанку как знак образа пронесла через всю жизнь. Любила позировать фотографам и художникам (от своего парижского возлюбленного Модильяни до юного дилетанта Алеши Баталова). Преувеличенно внимательно и ревниво следила за отзывами критиков о своих стихах. При жизни успела прочитать немало воспоминаний о себе. В поздних стихах слышны отголоски споров с мемуаристами. Образ строила в не меньшей степени, чем символисты. Один из юных ее поклонников вспоминает, что водка и еда убирались со стола перед появлением ее домашнего летописца Лидии Чуковской, одновременно менялись стиль и темы разговора, предназначенного теперь для мемуаров.
Пережив смерти и измены возлюбленных, лагерь сына, войну и голод, административное отлучение от литературы и организованное забвение, потом международную славу и признание (была даже, как предполагают, в нескольких шагах от присуждения ей Нобелевской премии, но не случилось) – Ахматова продолжала оставаться женщиной и поэтом “серебряного века” (термин, который, по одной из версий, ввела она же с подачи сына Левы). Вернее сказать, она жила в двух мирах, и какой из них был более реален или какой из них был больше сон – сказать невозможно.

Она. …я хотела сказать тебе, что до нашей первой встречи осталось ровно три года.
Кто-то. А почему я пойду к тебе?
Она. Из чистейшего, злого низменного любопытства, чтобы убедиться, как я непохожа на свою книгу.
Кто-то. А дальше?
Она. А когда ты войдешь, то сразу поймешь, что все пропало. …И уйдешь, и оставишь дверь открытой таким бедам, о которых не имеешь представления.
“Сон во сне”

В начале сороковых, когда писался путанно аллегорический чертеж “Сна во сне”, до неловкости схожий с драматургическими опытами символистов, Ахматова и сама еще не могла знать всех бед, которые ее ожидают. Связаны они будут не исключительно с любовными драмами, которых, впрочем, тоже случится достаточно. Трагические пророчества заведомо и всегда верны.
Не знаю, предстояла ли ей тогда еще встреча-расставание с Гаршиным на вокзале, когда, вернувшись из ташкентской эвакуации, потрясенная Ахматова услышала от него вместо слов радости только то, что тот любит другую. Возможно, эта сцена написана уже под впечатлением происшедшего. Для понимания текста это не столь важно. В своей ранней лирике она проиграла все возможные варианты драм – как уже пережитые, так и еще предстоящие: Гумилев, Шилейко, Пунин, Гаршин…
В стихах она, “ночная”, писала о любовном горе, брошенности и разлуке, точно попадая в бытовой и фольклорный канон. Днем с тщеславной истовостью искала подтверждения своей женской неотразимости. Николай Гумилев, отец ее сына, занимал в ее жизни достаточно скромное место, но до старости она ни одной женщине не желала уступить ни одного его любовного стихотворения, хотя многие из них были заведомо посвящены не ей.
Однако все же о ее стихах.
Стойкое представление о классической традиционности Ахматовой, об Ахматовой – наследнице Пушкина, как это часто бывает, мешает почувствовать, что же, собственно, она внесла нового в русскую поэзию, какое открытие совершила? Как будто и не принадлежала она к тому литературному явлению, которое историки литературы называют модернизмом.
Между тем открытие было. Причем было оно столь технологически точным и по значимости своей настолько всеобщим, что служит до сих пор тем, кто берется за перо в надежде выразить характерное своего времени.
Ахматовская лирика принципиально мозаична. Всё в ней как будто случайно, как будто залетело из чужого рассказа или подслушанного разговора, у которого нет ни начала, ни конца, а связи между строфами рвутся, заглушенные шумом времени. Если же разговор о лирике из звукового ряда перенести в зрительный, то да, по определению поэта С.Л.Рафаиловича, это похоже на “расколотое зеркало”. Не “разбитое”, в чем слышится нечаянность, а именно “расколотое”.
О сознательном действии, впрочем, тоже говорить не приходится (что в поэте от сознания, а что нет – вопрос темный). Таким был мир или, точнее, ее восприятие мира, когда “линия жизни не существует в своей целостности, а рассыпается в тонкий пунктир, в ряд отдельных мгновений” (Д.Выгодский).
Сегодняшнему социологу литературы соблазнительно было бы все списать на революцию, расколовшую зеркало. Но нет, это родилось до октября и даже до февраля семнадцатого. Да и свою “Поэму без героя” Ахматова начала как бы с середины сюжета, с середины разговора:

……………………………………..
…а так как мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновике.

Предшествовавшие этому эпизоды и аргументы разговора утеряны навсегда.
Причины такого мировосприятия, которым отмечено чуть ли не все значительное, что создано в искусстве ХХ века, лежат в области истории и культурологии. Разговор о них увел бы слишком далеко.
Кстати, о “наследнице Пушкина”. Ахматова говорит, что Петербург она помнит с 90-х годов и что это был, несомненно, Петербург Достоевского, воспринимавшийся “особенно свежо и остро после тихого и благоуханного Царского Села”. В поэме характер этого восприятия определен уже совершенно точно:

Достоевский и бесноватый
Город в свой уходил туман.

В сущности, эта пунктирная поэтика была открыта еще символистами, что заметил в свое время Пастернак: “Они писали мазками и точками, намеками и полутонами не потому, что так им хотелось и что они были символистами. Символистом была действительность, которая вся была в переходах и броженьи…” Однако эта особенность поэтики символистов не пустила таких глубоких корней, хотя без нее вряд ли состоялось бы и открытие Ахматовой.
Тут надо сказать еще об одной черте ахматовской лирики. Ее сразу и необыкновенно точно угадал Осип Мандельштам: “Генезис Ахматовой весь лежит в русской прозе, а не поэзии. Свою поэтическую форму, острую и своеобразную, она развивала с оглядкой на психологическую прозу”.
Вот в чем эффективность и оригинальность созданного молодой Ахматовой: поэтический импрессионизм, обрывочность связей в сочетании с сюжетностью и оглядкой на психологическую прозу. Такого не было до нее, но когда это появилось, то пригодилось сразу всем.
Психологическая деталь в лирическом сюжете способна была заменить теперь целые страницы прозаического текста и сама собой являла рассказ. Время и мысль уплотнились. В романную хронологическую логику внедрился иррациональный синтаксис смятенного сознания. Это обещало не только обретения, но и потери. Однако выбор был сделан.
Многие строки из первой же книги “Вечер” не просто запоминались с первого чтения, но становились своего рода кодом современного ей искусства:

Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,
А я знала – их только три!

Думаю, что и строка Блока “Десять шпилек на стол уронив”, и стихи Маяковского “В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав” были бы невозможны без Ахматовой.
В стихотворении “Песня последней встречи” – целая история и всего четыре строфы: детали, фрагменты сюжета, обрывки диалога. История еще по-символистски невнятная и чертежная, нет начала и конца, причины и следствия не названы или утеряны. Но искать их теперь нужно было не в мистических колодцах, как у символистов, а в мусоре, хаосе и драме собственного существования и в обстоятельствах исторической судьбы.
Для последнего очень важна дата, стоящая под стихотворением. Именно она иногда указывает на реальный контекст, в котором прочитывается текст стихотворения:

Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.

Дата: июль 1922. А значит, речь не о войне с Германией, как пытались представить многие советские литературоведы, а о большевиках и большевизме. Обмануть можно было идеологически обработанного и по-детски внушаемого советского читателя, но не НКВД. Лев Гумилев вспоминал, что следователи в ярости постоянно возвращались к этому стихотворению, которое было одним из главных свидетельств того, что он сын антисоветских поэтов.

“Мне подменили жизнь…”

Она. Кого я убила?
Помреж (вбегает). Не дать ли занавес?
Директор. А что?
Помреж. Да она не то говорит. Всех нас погубит.
………………………………………………..
Он. Ты знаешь, что ждет тебя?
Она. Ждет, ждет… Жданов.
“Сон во сне”

Около двадцати лет Ахматова стихов не писала. Впрочем, начало “Реквиема” помечено 1935 годом, но написан он был все же только в сороковом, а к читателю пришел спустя десятилетия.
Стихи пошли за год до начала войны. В сороковом начата и “Поэма без героя”. Большую часть написанного Ахматова не решалась доверить даже рукописи, стихи заучивались на память ею и ее близкими знакомыми. Сохранностью многих мы обязаны Лидии Корнеевне Чуковской.
Драма “Пролог” (или “Сон во сне”) пропала, видимо, навсегда (нам известны лишь небольшие фрагменты). Ахматова не позволяла ее запоминать, и все знавшие ее знали только с голоса. Н.Я.Мандельштам вспоминала: «”Пролог” чудесным образом предвещал всю кутерьму, вызванную ждановским постановлением. …Героиню судят, и весь смысл в том, что ей предъявляют обвинения, которых она не понимает и не может понять, а суд и зрители сердятся, что она отвечает невпопад. …Ей даже не страшно. Из всех чувств ей доступно одно – удивление – нежить не может лишить ее жизни, потому что суд происходит вне жизни».
В драме героиня является поэтом и одновременно актрисой, принимающей участие в трагическом действии. Это не жизнь – театр, и судят ее живые мертвецы. В карнавальной “Поэме без героя” – дорогие ее сердцу современники. Они все в костюмах и масках. И они все давно мертвы.
Между двумя этими снами и жила она, нетерпеливо дожидаясь последнего возвращения славы, отдавая долги умершим, находя некоторое наслаждение в царственном, но затаенном презрении к живым мертвецам, к которым внешне была лояльна, а иногда даже старалась понравиться им в безнадежной попытке вызволить из лагеря сына. Но талант все же подводил (или, напротив, не подводил) – все державные оды получались из рук вон плохими, некоторыми из них побрезговали бы даже иные штатные песнопевцы.
Искренним и сильным был ее отклик на войну. Но такого проявления гражданственности властям было явно недостаточно. Да сейчас оно было и не вполне уместно. О войне старались забыть. Тут в августе 46-го и грянуло ждановское постановление.
Опалу Анна Андреевна переживала достойно, бедность и безбытность сносила смиренно, как в свое время и роль приживалки в квартире бывшего мужа. С сыном отношения были порушены, он почти не скрывал своей враждебности, пестуя в себе скопившиеся за жизнь обиды.
Но и в этой ситуации, погрузневшая, больная, она как-то сохраняла свою осанку, несла себя, давая волю женским деспотическим капризам и слабости только с близкими и преданными людьми.
Оставалось еще несколько знакомых из той жизни, был Пастернак, которому не могла простить успеха и умения выживать (ему, однако, под конец повезло меньше, чем ей). Была еще верный летописец Лидочка Чуковская, был гостеприимный дом Ардовых в Москве, где она чувствовала себя всегда желанной и ценимой. Когда опала стала ослабевать, появилась дощатая литфондовская дачка в Комарово под Петербургом, в пятнадцати минутах ходьбы от ожидающего ее последнего пристанища.
Лучшего ей памятника, чем этот ветхий домик, и не придумать. Он был проницаем не только для ветров, идущих с залива, но и для страха, который не оставлял ее до самого дня торжественного выезда в Оксфорд и посещения города ее юности – Парижа, а может быть, кто знает, и до самой смерти.
Но не казенный дом все же – “будка”, где можно было чистить грибы под обстрелом любопытных глаз и вспоминать упущенные возможности и несыгранные роли:

Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
О, как я много зрелищ пропустила,
И занавес вздымался без меня
И так же падал. Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала,
И сколько очертаний городов
Из глаз моих могли бы вызвать слезы,
А я один на свете город знаю
И ощупью его во сне найду.
…………………………………..
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать.
……………………………………
Но если бы откуда-то взглянула
Я на свою теперешнюю жизнь,
Узнала бы я зависть наконец…

Стихи эпические, итоговые. Ахматова рано начала сознавать значимость прожитой жизни и судьбы. Это внесло в ее поэзию величавость, которая потеснила присущие ей до того непосредственность и подробность.
Постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград” было между тем еще впереди. Она всегда предвосхищала те события трагедии, которые ей еще предстояло пережить. “Жизни после конца” ей оставалось еще двадцать один год и шесть месяцев.

Ваше мнение

Мы будем благодарны, если Вы найдете время высказать свое мнение о данной статье, свое впечатление от нее. Спасибо.

Источник статьи: http://ps.1sept.ru/article.php?ID=200004606

Ахматова Анна — Сон во сне

Энума Элиш. Пролог, или сон во сне.
(А.Ахматова)
19 апреля, 2011
Оттого, что я делил с тобою
Первозданный мрак,
Чьей бы ты ни сделалась женою,
Продолжался — я теперь не скрою —
Наш преступный брак.
Мы его скрывали друг от друга,
От людей, от Бога, от конца,
Помня место дантовского круга,
Словно лавр победного венца.
Видел новобрачною во храме,
Видел и живою на костре,
Видел и побитою камнями,
И забавой в демонской игре.
Отовсюду на меня глядела,
Отовсюду ты меня звала,
Мне живым и мертвым это тело
Ты, как жертву Богу, отдала.
Ты одна была моей судьбою,
Знала, для тебя на все готов,
Боже, что мы делали с тобою
Там, в совсем последнем слое снов!
Кажется, я был твоим убийцей
Или ты. Не помню ничего.
Римлянином, скифом, византийцем
Был свидетель срама твоего.
И ты знаешь, я на все согласен:
Прокляну, забуду, дам врагу.
Будет светел мрак и грех прекрасен,
Одного я только не могу —
То, чего произнести не в силах,
А не то что вынести, скорбя, —
Лучше б мне искать тебя в могилах,
Чем бы вовсе не было тебя.
Но маячит истина простая:
Умер я, а ты не родилась.
Грешная, преступная, пустая,
Но она должна быть — наша связь!

Когда мы говорим о поэзии, мы непременно вспоминаем проникновенное творчество великой русской поэтессы Анны Ахматовой. Ее стихотворения — это жизнь, прочувствованная трепетной женской душой, это целый калейдоскоп эмоций, чувств, впечатлений. Она писала обо всем: о любви, о правде, о несправедливости: Пройдя через огромное количество испытаний, она только закалила свой дух, подарив всему миру, свое творчество.

А́нна Андре́евна Ахма́това — русская поэтесса, писатель, литературовед, литературный критик, переводчик, один из крупнейших русских поэтов XX века.
Кроме художественного творчества, Ахматова известна своей трагической судьбой. Хотя сама она не была в заключении или изгнании, репрессиям были подвергнуты трое близких ей людей (её муж в 1910—1918 годы Н. С. Гумилёв расстрелян в 1921 году; Николай Пунин, спутник её жизни в 1930-е годы, трижды был арестован, погиб в лагере в 1953 году; единственный сын Лев Гумилёв провёл в заключении в 1930—1940-х и в 1940—1950-х годах более 10 лет). Опыт жены и матери «врагов народа» отражён в одном из наиболее известных произведений Ахматовой — поэме «Реквием».

Источник статьи: http://teatr.audio/ahmatova-anna-son-vo-sne

Стихи о любви Анны Ахматовой

А ты думал — я тоже такая…

А ты думал — я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок —
Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь,
И ночей наших пламенным чадом —
Я к тебе никогда не вернусь.

Июль 1921, Царское Село

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертанья столицы во мгле.
Сочинил же какой-то бездельник,
Что бывает любовь на земле.

И от лености или от скуки
Все поверили, так и живут:
Ждут свиданий, бояться разлуки
И любовные песни поют.

Но иным открывается тайна,
И почиет на них тишина…
Я на это наткнулась случайно
И с тех пор все как будто больна.

Сжала руки под тёмной вуалью…

Сжала руки под тёмной вуалью…
«Отчего ты сегодня бледна?» —
От того, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот…
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Всё, что было. Уйдёшь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».

Было душно…

Было душно от жгучего света,
А взгляды его — как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить.
Наклонился — он что-то скажет…
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.

Не любишь, не хочешь смотреть?
О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь,
А с детства была крылатой.
Мне очи застил туман,
Сливаются вещи и лица,
И только красный тюльпан,
Тюльпан у тебя в петлице.

Как велит простая учтивость,
Подошел ко мне, улыбнулся,
Полуласково, полулениво
Поцелуем руки коснулся —
И загадочных, древних ликов
На меня поглядели очи…

Десять лет замираний и криков,
Все мои бессонные ночи
Я вложила в тихое слово
И сказала его — напрасно.
Отошел ты, и стало снова
На душе и пусто и ясно.

Я улыбаться перестала

Я улыбаться перестала,
Морозный ветер губы студит,
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
И эту песню я невольно
Отдам за смех и поруганье,
Затем, что нестерпимо больно
Душе любовное молчанье.

Апрель 1915
Царское Село

Я не любви Твоей прошу.

Я не любви Твоей прошу.
Она теперь в надежном месте…
Поверь,что я Твоей невесте
Ревнивых писем не пишу.

Но мудрые прими советы:
Дай ей читать мои стихи,
Дай ей хранить мои портреты-
Ведь так любезны женихи!

А этим дурочкам нужней
Сознанье полное победы,
Чем дружбы светлые беседы
И память первых нежных дней…

Когда же счастия гроши
Ты проживешь с подругой милой,
И для пресыщенной души
Все сразу станет так постыло —

В мою торжественную ночь
Не приходи. Тебя не знаю.
И чем могла б Тебе помочь?
От счастья я не исцеляю.

Вечером

Звенела музыка в саду
Таким невыразимым горем.
Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!»
И моего коснулся платья…
Как не похожи на объятья
Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,
Так на наездниц смотрят стройных…
Лишь смех в глазах его спокойных
Под легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голоса
Поют за стелющимся дымом:
«Благослови же небеса —
Ты первый раз одна с любимым».

Есть в близости людей заветная черта

Есть в близости людей заветная черта,
Ее не перейти влюбленности и страсти,—
Пусть в жуткой тишине сливаются уста,
И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие — поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.

Я знаю, Ты моя награда

Я знаю, Ты моя награда
За годы боли и труда,
За то, что я земным отрадам
Не предавалась никогда,
За то, что я не говорила
Возлюбленному: «Ты любим».
За то, что всем я не простила,
Ты будешь ангелом моим…

Песня последней встречи

Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,
А я знала — их только три!
Между кленов шепот осенний
Попросил: «Со мною умри!

Я обманут моей унылой
Переменчивой, злой судьбой».
Я ответила: «Милый, милый —
И я тоже. Умру с тобой!»

Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.

Последний тост

Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью,—
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.

27 июня 1934, Шереметьевский Дом

ГОСТЬ

Все, как раньше. В окна столовой
Бьется мелкий метельный снег.
И сама я не стала новой,
А ко мне приходил человек.

Я спросила: «Чего ты хочешь?»
Он сказал: «Быть с тобой в аду».
Я смеялась: «Ах, напророчишь
Нам обоим, пожалуй, беду».

Но, поднявши руку сухую,
Он слегка потрогал цветы:
«Расскажи, как тебя целуют,
Расскажи, как целуешь ты».

И глаза, глядящие тускло,
Не сводил с моего кольца.
Ни один не двинулся мускул
Просветленно-злого лица.

О, я знаю: его отрада —
Напряженно и страстно знать,
Что ему ничего не надо,
Что мне не в чем ему отказать.

Любовь покоряет обманно

Любовь покоряет обманно,
Напевом простым, неискусным.
Еще так недавно-странно
Ты не был седым и грустным.

И когда она улыбалась
В садах твоих, в доме, в поле,
Повсюду тебе казалось,
Что вольный ты и на воле.

Был светел ты, взятый ею
И пивший ее отравы.
Ведь звезды были крупнее,
Ведь пахли иначе травы,
Осенние травы.

Ты всегда таинственный и новый,

Ты всегда таинственный и новый,
Я тебе послушней с каждым днем.
Но любовь твоя, о друг суровый,
Испытание железом и огнем.

Запрещаешь петь и улыбаться,
А молиться запретил давно.
Только б мне с тобою не расстаться,
Остальное все равно!

Так, земле и небесам чужая,
Я живу и больше не пою,
Словно ты у ада и у рая
Отнял душу вольную мою.
Декабрь 1917

Все отнято: и сила, и любовь

Все отнято: и сила, и любовь.
В немилый город брошенное тело
Не радо солнцу. Чувствую, что кровь
Во мне уже совсем похолодела.

Веселой Музы нрав не узнаю:
Она глядит и слова не проронит,
А голову в веночке темном клонит,
Изнеможенная, на грудь мою.

И только совесть с каждым днем страшней
Беснуется: великой хочет дани.
Закрыв лицо, я отвечала ей…
Но больше нет ни слез, ни оправданий.
1916. Севастополь

О тебе вспоминаю я редко

О тебе вспоминаю я редко
И твоей не пленяюсь судьбой,
Но с души не стирается метка
Незначительной встречи с тобой.

Красный дом твой нарочно миную,
Красный дом твой над мутной рекой,
Но я знаю, что горько волную
Твой пронизанный солнцем покой.

Пусть не ты над моими устами
Наклонялся, моля о любви,
Пусть не ты золотыми стихами
Обессмертил томленья мои,—

Я над будущим тайно колдую,
Если вечер совсем голубой,
И предчувствую встречу вторую,
Неизбежную встречу с тобой.

9 декабря 1913

Самые темные дни в году
Светлыми стать должны.
Я для сравнения слов не найду —
Так твои губы нежны.

Только глаза подымать не смей,
Жизнь мою храня.
Первых фиалок они светлей,
А смертельные для меня.

Вот, поняла, что не надо слов,
Оснеженные ветки легки…
Сети уже разостлал птицелов
На берегу реки.
Декабрь 1913
Царское Село

Как белый камень в глубине колодца

Как белый камень в глубине колодца,
Лежит во мне одно воспоминанье,
Я не могу и не хочу бороться:
Оно — мученье и оно страданье.

Мне кажется, что тот, кто близко взглянет
В мои глаза его увидит сразу.
Печальней и задумчивее станет
Внимающего скорбному рассказу.

Я ведаю, что боги превращали
Людей в предметы, не убив сознанья,
Чтоб вечно жили дивные печали.
Ты превращен в мое воспоминанье.

Столько просьб у любимой всегда!

Столько просьб у любимой всегда!
У разлюбленной просьб не бывает…
Как я рада, что нынче вода
Под бесцветным ледком замирает.

И я стану — Христос, помоги! —
На покров этот, светлый и ломкий,
А ты письма мои береги,
Чтобы нас рассудили потомки.

Чтоб отчетливей и ясней
Ты был виден им, мудрый и смелый.
В биографии словной твоей
Разве можно оставить пробелы?

Слишком сладко земное питье,
Слишком плотны любовные сети…
Пусть когда-нибудь имя мое
Прочитают в учебнике дети,

И, печальную повесть узнав,
Пусть они улыбнуться лукаво.
Мне любви и покоя не дав,
Подари меня горькою славой.

Белая ночь

Небо бело страшной белизною,
А земля как уголь и гранит.
Под иссохшей этою луною
Ничего уже не заблестит.

Женский голос, хриплый и задорный,
Не поет — кричит, кричит.
Надо мною близко тополь черный
Ни одним листком не шелестит.

Для того ль тебя я целовала,
Для того ли мучалась, любя,
Чтоб теперь спокойно и устало
С отвращеньем вспоминать тебя?
7 июня 1914
Слепнево

Белой ночью

Ах, дверь не запирала я,
Не зажигала свеч,
Не знаешь, как, усталая,
Я не решалась лечь.

Смотреть, как гаснут полосы
В закатном мраке хвой,
Пьянея звуком голоса,
Похожего на твой.

И знать, что все потеряно,
Что жизнь — проклятый ад!
О, я была уверена,
Что ты придешь назад.
1911

Веет ветер лебединый

Веет ветер лебединый,
Небо синее в крови.
Наступают годовщины
Первых дней твоей любви.

Ты мои разрушил чары,
Годы плыли, как вода.
Отчего же ты не старый,
А такой, как был тогда?

Даже звонче голос нежный,
Только времени крыло
Осенило славой снежной
Безмятежное чело.

Еще весна таинственная млела,

Еще весна таинственная млела,
Блуждал прозрачный ветер по горам
И озеро глубокое синело —
Крестителя нерукотворный храм.

Ты был испуган нашей первой встречей,
А я уже молилась о второй, —
И вот сегодня снова жаркий вечер…
Как низко солнце стало над горой…

Ты не со мной, но это не разлука,
Мне каждый миг — торжественная весть.
Я знаю, что в тебе такая мука,
Что ты не можешь слова произнесть.
1917

Еще об этом лете

Отрывок
И требовала, чтоб кусты
Участвовали в бреде,
Всех я любила, кто не ты
И кто ко мне не едет…
Я говорила облакам:
«Ну, ладно, ладно, по рукам».
А облака — ни слова,
И ливень льется снова.
И в августе зацвел жасмин,
И в сентябре — шиповник,
И ты приснился мне — один
Всех бед моих виновник.
Осень 1962. Комарово

Слаб голос мой, но воля не слабеет

Слаб голос мой, но воля не слабеет,
Мне даже легче стало без любви.
Высоко небо, горный ветер веет,
И непорочны помыслы мои.

Ушла к другим бессонница-сиделка,
Я не томлюсь над серою золой,
И башенных часов кривая стрелка
Смертельной мне не кажется стрелой.

Как прошлое над сердцем власть теряет!
Освобожденье близко. Все прощу,
Следя, как луч взбегает и сбегает
По влажному весеннему плющу.

Сказал, что у меня соперниц нет

Сказал, что у меня соперниц нет.
Я для него не женщина земная,
А солнца зимнего утешный свет
И песня дикая родного края.
Когда умру, не станет он грустить,
Не крикнет, обезумевши: «Воскресни!»
Но вдруг поймет, что невозможно жить
Без солнца телу и душе без песни.
…А что теперь?

Я сошла с ума, о мальчик странный

Я сошла с ума, о мальчик странный,
В среду, в три часа!
Уколола палец безымянный
Мне звенящая оса.

Я ее нечаянно прижала,
И, казалось, умерла она,
Но конец отравленного жала
Был острей веретена.

О тебе ли я заплачу, странном,
Улыбнется ль мне твое лицо?
Посмотри! На пальце безымянном
Так красиво гладкое кольцо.

Настоящую нежность не спутаешь

Настоящую нежность не спутаешь
Ни с чем, и она тиха.
Ты напрасно бережно кутаешь
Мне плечи и грудь в меха.

И напрасно слова покорные
Говоришь о первой любви,
Как я знаю эти упорные
Несытые взгляды твои!

ЛЮБОВЬ

То змейкой, свернувшись клубком,
У самого сердца колдует,
То целые дни голубком
На белом окошке воркует,

То в инее ярком блеснет,
Почудится в дреме левкоя…
Но верно и тайно ведет
От радости и от покоя.

Умеет так сладко рыдать
В молитве тоскующей скрипки,
И страшно ее угадать
В еще незнакомой улыбке.

Ты письмо мое, Милый, не комкай.

Ты письмо мое, Милый, не комкай.
До конца его, друг, прочти.
Надоело мне быть незнакомкой,
Быть чужой на Твоем пути.

Не гляди так, не хмурься гневно.
Я любимая, я Твоя.
Не пастушка, не королевна
И уже не монашенка я —

В этом сером, будничном платье,
На стоптанных каблуках…
Но, как прежде жгуче объятье,
Тот же страх в огромных глазах.

Ты письмо мое, милый, не комкай,
Не плачь о заветной лжи,
Ты его в Твоей бедной котомке
На самое дно положи.

Ты к морю пришел, где увидел меня

Ты к морю пришел, где увидел меня,
Где, нежность тая, полюбила и я.

Там тени обоих: твоя и моя,
Тоскуют теперь, грусть любви затая.

И волны на берег плывут, как тогда,
Им нас не забыть, не забыть никогда.

И лодка плывет, презирая века,
Туда, где в залив попадает река.

И этому нет и не будет конца,
Как бегу извечному солнца-гонца.
1906

А! это снова ты. Не отроком влюбленным,

А! это снова ты. Не отроком влюбленным,
Но мужем дерзостным, суровым, непреклонным
Ты в этот дом вошел и на меня глядишь.
Страшна моей душе предгрозовая тишь.
Ты спрашиваешь, что я сделала с тобою,
Врученным мне навек любовью и судьбою.
Я предала тебя. И это повторять —
О, если бы ты мог когда-нибудь устать!
Так мертвый говорит, убийцы сон тревожа,
Так ангел смерти ждет у рокового ложа.
Прости меня теперь. Учил прощать Господь.
В недуге горестном моя томится плоть,
А вольный дух уже почиет безмятежно.
Я помню только сад, сквозной, осенний, нежный,
И крики журавлей, и черные поля…
О, как была с тобой мне сладостна земля!
1916

Я гибель накликала милым

Я гибель накликала милым,
И гибли один за другим.
О, горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим.
Как вороны кружатся, чуя
Горячую, свежую кровь,
Так дикие песни, ликуя,
Моя насылала любовь.
С тобою мне сладко и знойно,
Ты близок, как сердце в груди.
Дай руку мне, слушай спокойно.
Тебя заклинаю: уйди.
И пусть не узнаю я, где ты,
О Муза, его не зови,
Да будет живым, не воспетым
Моей не узнавший любви.
1921

Высокие своды костела

Высокие своды костела
Синей, чем небесная твердь…
Прости меня, мальчик веселый,
Что я принесла тебе смерть —

За розы с площадки круглой,
За глупые письма твои,
За то, что, дерзкий и смуглый,
Мутно бледнел от любви.

Я думала: ты нарочно —
Как взрослые хочешь быть.
Я думала: темно-порочных
Нельзя, как невест, любить.

Но все оказалось напрасно.
Когда пришли холода,
Следил ты уже бесстрастно
За мной везде и всегда,

Как будто копил приметы
Моей нелюбви. Прости!
Зачем ты принял обеты
Страдальческого пути?

И смерть к тебе руки простерла…
Скажи, что было потом?
Я не знала, как хрупко горло
Под синим воротником.

Прости меня, мальчик веселый,
Совенок замученный мой!
Сегодня мне из костела
Так трудно уйти домой.

Что ты бродишь, неприкаянный…

Что ты бродишь, неприкаянный,
Что глядишь ты не дыша?
Верно, понял: крепко спаяна
На двоих одна душа.

Будешь, будешь мной утешенным,
Как не снилось никому.
А обидишь словом бешеным —
Станет больно самому.
Декабрь 1921

Приходи на меня посмотреть

Приходи на меня посмотреть.
Приходи. Я живая. Мне больно.
Этих рук никому не согреть,
Эти губы сказали: «Довольно!»

Каждый вечер подносят к окну
Мое кресло. Я вижу дороги.
О, тебя ли, тебя ль упрекну
За последнюю горечь тревоги!

Не боюсь на земле ничего,
В задыханьях тяжелых бледнея.
Только ночи страшны оттого,
Что глаза твои вижу во сне я.

А ты теперь тяжелый и унылый (моя любовь)

А ты теперь тяжелый и унылый,
Отрекшийся от славы и мечты,
Но для меня непоправимо милый,
И чем темней, тем трогательней ты.

Ты пьешь вино, твои нечисты ночи,
Что наяву, не знаешь, что во сне,
Но зелены мучительные очи,-
Покоя, видно, не нашел в вине.

И сердце только скорой смерти просит,
Кляня медлительность судьбы.
Всё чаще ветер западный приносит
Твои упреки и твои мольбы.

Но разве я к тебе вернуться смею?
Под бледным небом родины моей
Я только петь и вспоминать умею,
А ты меня и вспоминать не смей.

Так дни идут, печали умножая.
Как за тебя мне Господа молить?
Ты угадал: моя любовь такая,
Что даже ты не смог ее убить.

О, жизнь без завтрашнего дня

О, жизнь без завтрашнего дня!
Ловлю измену в каждом слове,
И убывающей любови
Звезда восходит для меня.

Так незаметно отлетать,
Почти не узнавать при встрече,
Но снова ночь. И снова плечи
В истоме влажной целовать.

Тебе я милой не была,
Ты мне постыл. А пытка длилась,
И как преступница томилась
Любовь, исполненная зла.

То словно брат. Молчишь, сердит.
Но если встретимся глазами —
Тебе клянусь я небесами,
В огне расплавится гранит.

Не будем пить из одного стакана

Не будем пить из одного стакана
Ни воду мы, ни сладкое вино,
Не поцелуемся мы утром рано,
А ввечеру не поглядим в окно.
Ты дышишь солнцем, я дышу луною,
Но живы мы любовию одною.

Со мной всегда мой верный, нежный друг,
С тобой твоя веселая подруга.
Но мне понятен серых глаз испуг,
И ты виновник моего недуга.
Коротких мы не учащаем встреч.
Так наш покой нам суждено беречь.

Лишь голос твой поет в моих стихах,
В твоих стихах мое дыханье веет.
О, есть костер, которого не смеет
Коснуться ни забвение, ни страх.
И если б знал ты, как сейчас мне любы
Твои сухие, розовые губы!

Источник статьи: http://ahmatova.su/stixi-o-lyubvi-anny-axmatovoj/


Adblock
detector